«Мы все находимся внутри хирургической операции»

Маша Рупасова

Мы решили уехать в августе 2008 года после начала войны в Грузии. Я вдруг поняла, что окружающие меня люди очень сильно изменились под воздействием телевизора. И было ясно, что это только начало, что дальше будет хуже.

Тем не менее, процесс отъезда был очень медленным. Это было постепенное отпиливание хвоста, с кучей сомнений, сверок с реальностью — правильно ли я оценила ситуацию. На всё это потребовалось ровно пять лет. Сначала Канада поменяла иммиграционное законодательство, потом я поняла, что мне нужно усыновить ребёнка, и на полтора года процесс переезда подвис.

Маша Рупасова

Меня никакие бытовые вещи не смутили. Всё-таки десять лет назад жизнь была другая. Ситуация с жильём была намного проще. Первую квартиру мы сняли ещё из Москвы и сразу на год.

Мой переезд оказался эвакуацией политической и этической. Я настолько устала от того, что происходило в Москве с окружающими меня людьми, что первые месяцы тут я была в абсолютном восторге. Я ходила и радовалась, что везде есть пандусы, что вокруг много людей на инвалидных колясках, что люди одного пола могут держаться на улице за руки и ничего им за это ничего не будет. При этом я сама не отношусь ни к каким меньшинствам, но для меня все эти вещи были критически важны. Транспортных проблем я не заметила, потому что мы жили в самом центре Ванкувера возле метро. Было сложно найти сад для ребёнка, но за два месяца мы справились и с этим. В общем, бытовые проблемы меня что в России не слишком волновали, так и здесь не особенно парят. А вот этические вопросы — очень.

Маша Рупасова

Я выяснила, что я, оказывается, жизнерадостная. В Москве я с 25 лет была на антидепрессантах, потому что меня ранило огромное количество вещей. Мне было очень больно от того, как люди живут, как они друг с другом общаются. Даже когда эта пассивная агрессия была направлена не на меня, мне было очень тяжело. И я всегда воспринимала себя как человека очень депрессивного и по природе своей подавленного и раздражённого.

Спустя год в Канаде я поняла, что я не подавленная и не раздражённая, а вообще-то довольно весёлая. Что я люблю болтать с посторонними людьми, что не хожу по улице с выражением лица «не-подходи-убью».

В Москве мне часто говорили: надо начинать с себя, начни мыслить позитивно — и люди к тебе потянутся, стань более доброжелательной — и может твоя соседка перестанет круглосуточно бухать… Но как-то не очень все эти советы работали. А здесь оказалось, что быть обычной оптимистичной тётенькой очень легко.

Маша Рупасова

Мне кажется, они у меня продолжаются до сих пор. В первый год у меня, как и обещали, был медовый месяц. Это был полный восторг! Мне очень нравился Ванкувер, мы жили в центре, океан был в пяти минутах ходьбы. А на второй год меня накрыло и, кажется, не отпустило до сих пор.

Мне очень сильно не хватает Москвы. Я там родилась, я ее очень сильно люблю, у меня там осталось много друзей и рабочих проектов, я скучаю по своим читателям… Я так до конца и не смирилась с разлукой с ней.

У местных эмигрантов есть такая шутка: когда ты окончательно смиряешься с Канадой, ты встаешь на сапборд. То есть ты перестаешь ждать, что Ванкуверский симфонический оркестр сравнится с Московской консерваторией, что появится Малый театр. И начинаются все эти хайки, сапборды… В общем, в этом году я встала на сап.

Маша Рупасова

Я не знаю. Я спасалась поездками в Москву, которые сейчас для меня исключены. Да ничем это не заменишь, на самом деле. Приходится меняться самому и принимать тот факт, что культурная жизнь сейчас не для тебя.

Маша Рупасова

Наверное, никак. Для меня очень большой утратой стала русскоязычная среда в целом. Я очень любила русский язык и то, как со мной разговаривает Москва через таксистов, бабушек в очереди… Что делать с этой утратой, я не знаю. Наверное, только смириться. Можно пытаться воссоздавать среду тут, но это будут какие-то жалкие попытки. Я тоже часто бываю в русской школе. Меня приглашают почитать стихи, послушать детей, наградить за какой-то конкурс. И я вижу этих детей, которые пытаются говорить, читать по-русски, но они уже канадцы. Для меня это только соль на рану.

У меня была мысль выучить английский на таком уровне, чтобы начать писать или переводить свои книжки. Но я поняла, что не хочу. Выучить язык можно, но мне хочется оставаться русскоязычным автором. Наверное, основная моя мысль в том, что это страдание от утраты русского языка и среды оно, конечно, притупляется, но никуда не исчезает. Потому что ты и есть этот язык.

Канада — прекрасная страна, которая действительно много дает и тебе и, главное, ребёнку. Но того, что тебе надо, она предложить не может.

Маша Рупасова

Продолжать работать с русскоязычным пространством, что становится все сложнее. В этой ситуации лучше, конечно, быть айтишником.

Маша Рупасова

Мне бы хотелось сказать что-то ободряющее для всех русскоязычных писателей и филологов, но я правда не знаю, что. Я бы очень хотела полюбить Канаду. Я к ней очень хорошо отношусь, но за десять лет так и не смогла полюбить. И в этом проблема. Потому что для моего ребёнка это уже родина, он ощущает себя канадцем, для него английский — родной язык, а русский — уже второй. Поэтому пытаешься как-то сидеть на двух стульях, висишь между двумя мирами.

Маша Рупасова

Два с половиной.

Маша Рупасова

Да, он и по-русски тогда не особенно говорил. И весь его сознательный возраст прошёл здесь. Он был несколько раз в Москве у бабушки. Но ему не нравится Москва, несмотря на все мои старания. Он считает её грязным недружелюбным городом. И это понятно. По сравнению с ванкуверским дружелюбием в Москве ловить нечего.

Маша Рупасова

Моя свекровь, когда приезжала и ходила гулять с Максоном, говорила потом: «Мы столько ваших знакомых встретили! Столько людей с нами здоровались, разговаривали с Максоном!». А я ей объясняю, что это не знакомые, это просто люди такие, тут так принято.

Маша Рупасова

Мне кажется, только напоминать себе постоянно о том, что иначе бы ребёнок сейчас сидел бы в школе и писал письма на фронт, например. Мне сейчас постоянно московские читатели присылают фотографии с подобными школьными заданиями. Как от этого можно было бы защитить ребёнка, я не знаю. Как защищать от пропаганды, от линеек с флагами? Мне кажется, что сама бы я сейчас в Москве могла бы жить. Внутренняя эмиграция, какие-то оставшиеся «пузыри с друзьями» — это выход, но с ребёнком как быть? Ставить его в оппозицию и дома говорить одно, а в школе просить об этом молчать и делать, как все? Я не знаю? А вы как думаете?

Маша Рупасова

Я думаю, что нет здесь идеального решения, когда речь идет о таких экстремальных условиях. Это всегда огромные жертвы со стороны как родителей, так и ребёнка.

Маша Рупасова

У неё есть очень много плюсов и существенное для меня количество минусов. Я последние годы все взвешиваю их соотношение. Занятие совершенно бесполезное, потому что, помимо канадских, других школ тут нет.

Мне очень нравится, что в канадской школе много внимания уделяют soft skills — эмоциональным и социальным навыкам ребёнка. Это начинается ещё с детского сада, что меня, конечно, поражало. Трехлетний Максон уже знал техники успокоения с помощью дыхания. Если в Москве подобные места приходится искать специально, то здесь это внедряется на государственном уровне. До определенного момента мне нравилось отсутствие оценок. Тут очень бережное отношение к неуспевающим и, возможно, благодаря отсутствию оценок, тем, кто слабее, сохраняют самооценку. У моего ребенка синдром дефицита внимания, поэтому он довольно сильно отстает психологически и частично академически. Он чудовищно пишет, игнорирует заглавные буквы. Но при этом он совсем не затюканный, у него здоровая самооценка, и он с удовольствием ходит в школу. Что делать родителям более одарённых детей я не знаю. Возможно, искать какие-то специальные школы для одарённых детей.

Из минусов могу выделить проблемы коммуникации с учителем. Эмигрантам приходится обучаться этому искусству. Если этого не сделать, то ты можешь не услышать от учителя ничего и никогда. Нужно самому выходить на контакт, иначе ты не будешь получать ни учебников, ни заданий, в дневнике будет полная пустота, и только потом тебя очень сильно удивит табель. Несколько лет у меня так и прошло, потому что я думала, что так и должно быть, и если учитель ничего не говорит, то, наверное, у ребёнка все в порядке.

Тут тебе никто не скажет, что ребёнок отстаёт, например, по математике. Ну зачем тебя расстраивать лишний раз, может ты и сам в математике не очень? Или может у вас в семье такой стиль воспитания и вы не напрягаетесь на тему того, как учится ваш ребёнок. Зачем тогда лишний раз травмировать? Единственный момент, когда тебе могут сообщить, что у ребёнка проблемы, это если он агрессивен или серьёзно нарушает дисциплину.

Маша Рупасова

Да, скорее всего, они подумали, что она просто не захотела одеваться. Тут есть такой момент, это правда. Я не знаю, как к этому относиться, потому что маленькие дети, очевидно, не готовы к такой ответственности. Да и в более старшем возрасте многие не готовы. Я не знаю, что это — равнодушие, наплевательство или такой уровень свободы. В медицине же тоже похожая история. Пока ты не помираешь, никто не будет особенно переживать — и так сойдет.

Маша Рупасова

Для меня это тоже секрет. Но могу сказать, что такой наплевательский расслабленный подход работает. К врачам мы уже практически перестали обращаться. Мы знаем, что нам скажут: попейте чаю, поешьте теплого супчика, а если не пройдёт, через две недели приходите. Ну мы и перестали дёргаться. Если будешь умирать — приедут, спасут.

Из больницы после операции тоже буквально на следующий день выписывают. Но за счёт этого у них очень низкая ротация больничных инфекций. Навещая пациента, ты не переодеваешься, не переобуваешься, про бахилы тут вообще никто не слышал… Для нас это всё выглядит очень странно. Но как-то это всё работает.

Маша Рупасова

Вопрос вообще не по адресу, потому что мы русский язык у ребёнка практически потеряли. Есть такие счастливые семьи, в которых дети готовы говорить с родителями на том языке, на котором им говорить сложно, то есть, на русском. У меня ребёнок очень упрямый, и к подростковому возрасту встал вопрос: либо мы общаемся, как ему удобно, либо молчим. Пока получается, что я обращаюсь к нему по-русски, а он отвечает по-английски. По опыту других семей я поняла, что очень хорошо, когда у ребёнка есть другие источники языка помимо родителей. Например, бабушки-дедушки, которые не понимают английского. И какая-то среда типа русской школы или русских лагерей. А вообще, чем больше ты можешь создавать русскоязычную среду дома, тем лучше. У меня проблема в том, что я не люблю русскоязычные детские медиа. Я не показываю сыну русские фильмы, потому что меня раздражает российское кино. Остаются только книги, их мы, конечно, читаем.

Маша Рупасова

Я спокойно говорю о том, что я русская. Да и по моему акценту это прекрасно слышно. Я не почувствовала никакой отмены в свой адрес ни от кого, кроме нескольких российских читателей, которые прислали мне фотографии моих книжек в помойке. То есть отменили меня только россияне. Читатели из Украины периодически пишут и спрашивают, где можно купить мои книжки. В Канаде я тоже ни разу не столкнулась ни с чем плохим, адресованным мне как россиянке. Все мои соседи за меня очень переживали. Говорили: «Вы только не подумайте, что мы ассоциируем вас с происходящим!». Со стороны людей всегда было адекватное отношение. Моё отношение к себе и своему творчеству — это уже другой вопрос. Я последний спектакль написала в прошлом январе, летом долго вспоминала, о чём же он был. С февраля я не написала ни строчки. Возможно, зря. Потому что за детей надо бороться, в том числе и за российских. Но у меня чувство, что я эту битву заранее проиграла. Наверное, надо барахтаться, но всё мое нутро сейчас выглядит, как кладбище. Я не знаю, о чём писать, как писать, кому… Надеюсь, это пройдёт. Потому что никем другим я не хочу работать.

Маша Рупасова

Думаю, что кому писать, точно найдется. Сейчас же такое мощное движение z-поэзии поднимается.

Маша Рупасова

Невозможно, но я думаю, что в школах это всё скоро появится. Но на самом деле, мы можем сейчас сколько угодно говорить и придумывать, что и как будет, но правда в том, что все мы находимся внутри хирургической операции и нас прямо сейчас режут на кусочки. Может оно и правильно — пытаться найти какую-то опору, но пока мы в эпицентре, ничего не произойдёт